Все о Праге.

И все же, как неоднократно подчеркивал Милан Кундера (род. 1929) (а ему это было хорошо известно, ведь он и сам некогда был «убежденным сторонником»), существовала огромная разница между тем пылом, с которым относились к коммунистическому режиму его многочисленные сторонники в конце 1940-х и начале 1950-х, и цинизмом, с которым его воспринимали в 1970-е и 1980-е годы даже сами члены партии, число которых постоянно сокращалось, хотя по каким-то причинам они все еще называли себя «коммунистами». На верхушке партийной иерархии, возможно, в это время шла ожесточенная внутренняя борьба, над партийными лидерами совершались показательные судебные процессы, а кого-то убивали, — но среди рядовых партийцев, а в особенности тех десятков тысяч молодых, выходцев из рабочего класса, занявших места снятых с должности, царил, по словам Кундеры, «дух почти что великого религиозного движения». Какое-то время в связи с «чистками» беспартийного профессорско-преподавательского состава высшим образованием по сути руководили коммунистические студенческие объединения. И порой «в действительности экзамен сдавал не столько экзаменуемый, сколько экзаменатор», а студенты в общей массе были охвачены «совершенно идеалистической иллюзией, что мы торжественно начинаем жить в эру человека, где никто не окажется за бортом истории; каждый будет творить и направлять ее». Происходившее в Чехословакии тревожило Кундеру тем, что «преступный режим» был создан «не преступниками, а энтузиастами, убежденными в том, что они отыскали единственную дорогу, ведущую в рай». В атмосфере «принудительного ликования», царившей в Чехословакии в начале 1950-х, на всякое выражение сомнения, колебания или иронии общество мгновенно реагировало «перевоспитанием». Из «Шутки» (1967), где Кундера разбирает события того времени — по мнению многих, это лучший роман автора, — можно вынести для себя следующий урок: когда вас окружают идеалисты и люди твердых убеждений, ни в коем случае не отправляйте своей девушке открытку со словами «Оптимизм — опиум для народа».

Рабби изображены «качающими головами и издающими звуки, напоминающие волчий вой», христианские священники «лежат на перинах и храпят» или же «набивают глотку едой и питьем, доводя себя до потери речи».

И далее все продолжается в том же духе. Обнаруживается, что представители каждой религии, или псевдорелигии, культа или секты чего-то желают. Солдаты, рыцари, богатые, образованные, ищущие наслаждений, — все они одинаковы. Все носят маски, чтобы скрыть свои огромные аппетиты, все стремятся к власти, прикрываясь принципами, все продажны, и ни у замка, ни у его обитателей нет центра. В конце этого путешествия, которое, совсем в духе

Кафки, привело из ниоткуда в никуда, Пилигрим заглядывает в самую глубину собственной души — здесь-то и заканчивается всякая аналогия с Кафкой — и находит истинного Бога, Бога общины братьев, обитающего в том, что Коменский назвал centrum securitatis. Центра, возможно, и нет в «лабиринте мира», а вот в Замке Души он есть, и покинув первый и вступив во второй, Пилигрим, как и обещано в подзаголовке, обретает «полный и окончательный мир в душе и радость». В романах и рассказах Кафки мы видим структуру мира Коменского, но не встречаем счастливой, как у Коменского, развязки, поскольку у пилигрима Кафки в сознании и сердце такой же лабиринт, как в городе и в замке, и выхода нет — как нет и входа: «Есть цель, но нет пути; то, что мы называем путем, есть лишь колебания».