Все о Праге.

Даже если в последнюю неделю августа 1968 года на пражских улицах действительно царило карнавальное настроение, то вскоре его сменила реальность «великого поста». При поддержке вновь всплывшей на поверхность «старой гвардии», а также бывших сторонников реформ, оказавшихся нелояльными прежним идеям или просто проявившими себя как оппортунисты, Советский Союз начал постепенно, решительно, но в некотором роде и умеренными темпами истреблять все или почти все, что отстаивала «пражская весна». Сначала это делалось под прикрытием самих реформаторов, номинально остававшихся у власти до апреля 1969 года; всю жесткость «нормализации» страна ощутила уже после их ухода. В сентябре 1968 года вновь была введена цензура, а опасный для системы Иржи Пеликан был отстранен от должности директора чешского телевидения. Был запрещен «Клуб убежденных беспартийных», а также К231, организация бывших политзаключенных, осужденных по печально известной статье 231, включенной в чешское законодательство после 1948 года. С другой стороны, еще не начались «проверки благонадежности» и методично проводившиеся увольнения, а тем, кто желал уехать из страны, давали такую возможность. Многие тысячи бежали «на Запад», так что часто проводилась аналогия с «бегством Богемии» после битвы при Белой Горе, — эмигрировали Шкворецкий, Когоут и Форман, а затем их примеру последовал и Кундера (но все же не Гавел, Клима или Вацулик); интеллектуалы оказались в изгнании, в Торонто, Париже или Франкфурте, будто современные Коменские.

Дух сопротивления снова ненадолго вспыхнул во время похорон Яна Палаха, на которые пришли, по разным оценкам, от 100 до 750 тысяч человек, а затем, наиболее ярко, — в конце марта 1969 года, когда чешская команда дважды нанесла поражение советской сборной на чемпионате мира по хоккею на льду, проводившемся в Стокгольме. Десятки тысяч ликующих пражских болельщиков вышли на Вацлавскую площадь и разгромили представительство «Аэрофлота». Ходили слухи — как же без них? — что советской команде было приказано проиграть, чтобы вызвать именно такую реакцию; подтверждением такой версии может служить то, что спустя всего несколько недель были отстранены от должности последние оставшиеся в правительстве реформаторы, Дубчек и Смрковски, и страну возглавил Густав Гусак, в 1950 годы отбывавший наказание по политическим мотивам и в определенный период считавшийся сторонником реформ; остальные посты заняли разного рода политические руководители неосталинистского толка. В 1967—1968 годах голем пробудился после двух десятилетий мертвого сна и некоторое время угрожал спокойствию всего советского блока. Теперь требовалось вынуть у него изо рта шем и отправить голема даже не на свалку истории (откуда явления неприятным образом склонны возвращаться), а на чердак полного забвения, где он должен был остаться навсегда.

Большинство писателей, связанных с «Литерарни листы», а также большинство их читателей назвали бы себя социалистами, придерживавшимися идеи — которая, собственно, была подробно сформулирована Дубчком только в конце июля — «социализма с человеческим лицом»; именно этот лозунг вспоминают чаще всего, говоря о событиях Праги 1968 года. И все же, когда в апреле цензура была, по сути, упразднена, писатели, никогда не бывшие коммунистами и не верившие даже в то, что реформа коммунистического режима как-то изменит ситуацию, получили возможность объединиться и учредили «Кружок независимых писателей», председателем которого стал Гавел. Был также создан «Клуб убежденных беспартийных» (KAN), поставивший себе цель добиться реабилитации жертв «сталинизма», число которых, по некоторым оценкам, доходило до 128 000. Союз писателей тогда проводил открытое заседание в Доме Славян, и члены союза раскололись на три лагеря — эту ситуацию ярко описывает Иозеф Шкворецкий в своем романе «Игра-миракль» (1972): официально признанные при «старом» коммунистическом режиме писатели, подвергшиеся теперь безжалостным нападкам, коммунисты-сторонники реформы и «убежденные некоммунисты», которым недостаточно было ограниченной «реформы сверху», предлагаемой Дубчеком и его коллегами. Сильную поддержку «радикалы» (как мы их будем называть) получали от своего сторонника Иржи Пеликана, директора чешского телевидения; выдвигались предложения возродить выпуск выходившей до 1948 года либеральной ежедневной газеты «Лидове новины» («Народная газета»), которая составила бы конкуренцию выражавшей взгляды реформаторов «Руде право». На студенческих majdles 16 мая реформаторов критиковали за нерешительность, и эта же позиция была выражена «Литерарни листы» в статье, подписанной «Дали-мил», — таким коллективным псевдонимом воспользовались А. Лима, ученый-международник Ярослав Шедивы и впервые обратившийся к чешской общественности (и оставшийся тогда неузнанным) Вацлав Клаус, будущий архитектор рыночной экономики, основы которой были заложены в стране после 1989 года.

Было очевидно, что интеллектуальный авангард и реформаторов в руководстве партии разделяет все большая пропасть. Сейчас историки, пишущие о событиях в Праге 1968 года, изо всех сил стараются подчеркнуть границы того, чего стремились достичь Дубчек и его сторонники: конечно же, целью был «социализм с человеческим лицом», но все же социализм, и они вовсе не собирались, на данном этапе, а возможно и вообще отказаться от «руководящей роли партии» и открыть путь подлинной, многопартийной демократии; тем более они не намерены были пойти хотя бы на небольшую приватизацию в некоторых областях экономики. В 1987 году на вопрос, что отличает перестройку от пражских событий 1968 года, пресс-секретарь министерства иностранных дел СССР Геннадий

Настоящей проблемой для режима стала проза, особенно романы. В 1950-е годы не менее 150 000 книг было изъято из шестисоттысячного собрания Пражской городской библиотеки в соответствии с вышедшими в 1953 году «Инструкциями по проведению отсеивания неподходящих книг из собраний библиотек всех типов». Среди изъятых книг было и полное собрание сочинений Масарика. Но основной причиной, по которой чешская литература 1950х годов (по крайней мере, художественная проза) была непередаваемо стесненной, были не конфискации и изъятие литературы из библиотек, а то, что какие-то книги так и не были написаны, а другие были изуродованы «самоцензурой», а некоторые произведения авторы писали «в стол», с надеждой на лучшее будущее; что-то не допускала в печать цензура, а книги, которые все-таки были напечатаны, изымались из продажи и отправлялись в макулатуру сразу после выхода в свет. Можно с уверенностью сказать — пусть, возможно, рискуя пренебречь каким-нибудь забытым шедевром, — что в период 1950-х и начала 1960-х годов все стбящие произведения чешской художественной прозы либо вообще не публиковались, либо сразу же после выхода оказывались запрещены и арестовывались полицией. 1ак быстро выяснил для себя Гантя, от лица которого ведется повествование в романе Богумила Грабала «Слишком шумное одиночество» (1976), можно неплохо заработать, перерабатывая в макулатуру запрещенные книги. Иозефу Шкворецкому в 1956 году не удалось добиться одобрения цензурой «Конца нейлонового века»; через два года после этого с романом «Трусы» (написанном в 1948 году) ему повезло больше, но книга, сразу после ее появления в магазинах, была конфискована полицией. Остальные же авторы романов, которые позднее, в 1960-е годы, обрели известность, — Клима, Когоут, Вацулик, Люстиг, даже Грабал (режим позднее позволит ему печататься несмотря на критику), — за все десятилетие так и не смогли опубликовать ни одной книги художественной прозы.

Чем же объясняется столь разное отношение к поэзии и прозе? Ответ, как пишет Кундера в книге «Жизнь не здесь», состоит в том, что для диктаторского режима язык поэзии оказывается приемлемым, так как не «дает объяснений», поскольку «рифма и ритм обладают магической силой: бесформенный мир, выраженный правильным по форме стихом, вдруг становится прозрачным, упорядоченным, ясным и прекрасным». А язык романа все расчленяет, критикует и усложняет, и по самой природе своей роман антиавторитарен и демократичен. Поэзия примиряет человека с собой, с миром, с обществом, тогда как роман, в силу своего аналитического, критического характера, делает примирение невозможным. Диктаторские режимы, считает Кундера, любят поэзию и поэтов, но не могут не относиться с величайшим подозрением к романам и к их авторам.

Из-за немецкой оккупации чешский театр, за исключением, как это ни парадоксально, театра Терезина, был, по сути, кастрирован, а позднее в результате прихода к власти коммунистов, в феврале 1948 года, экспериментальная, ниспровергающая традиция, которую воплощал Освобожденный театр, «ушла в подполье» и начала вновь «выходить на поверхность» лишь в конце 1950-х, когда цензура постепенно ослабилась. Самоубийство основателя Освобожденного театра Иржи Фрейка в 1952 году — красноречивый символ судьбы «свободного театра» в Праге эпохи сталинизма. Тем не менее даже в рамках строгой идеологии придерживавшиеся коммунистических идеалов режиссеры, и прежде всего Индржих Гонзль и основатель довоенного брехтовского театра «D» Э. Ф. Буриан (1904— 1959), ставили яркие и оригинальные версии одобренных правящим режимом пьес, хотя даже убежднные коммунисты театрального мира полагали, что Буриан, который, являясь режиссером Художественного театра армии, часто появлялся в форме полковника действующей армии, переступал некие границы, для которых в те времена еще не придумали термина «политкорректность». Буква «D» в названии театра Буриана означала Divadlo (театр), а далее указывался год (D34, D35 и т. д.), чтобы подчеркнуть его современный характер.

Несмотря на внешнее подчинение таким «прокрустовым» рамкам, размышления, дискуссии и эксперименты продолжались, и многие явления возникали за рамками театральной среды, даже в самом широком ее понимании. Так, в весьма популярном джазовом клубе «Редута» на