Все о Праге.

Перед тем, как рассказать о развязке, наступившей в ноябре 1989 года, и о том, как далее развивалась жизнь в Праге, давайте ненадолго остановимся, чтобы получше присмотреться к двум образам, которые время от времени всплывали уже в этой книге, настолько часто и даже настолько предсказуемо, что их можно отнести к некому пражскому архетипу. Об одержимости города (как и страны в целом) с одной стороны — мучениками, а с другой — марионетками упоминали часто, и по отдельности оба навязчивых увлечения уже были изучены. Британский исследователь Роберт Б. Пинсент (Robert В. Pynsent. «Czech self-definition through martyrs», 1994) пролил свет на вопрос о «чешском самоопределении через мучеников», кроме того, в книге Анжело Марии Рипеллино (Angelo Maria Ripellino. Magic Prague) образ марионетки и ее ближайших родственников (самодвижущаяся фигура, голем, статуя, робот) стал одной из стержневых тем.

Но соединяет ли что-либо один ряд фигур с другим? Какие качества объединяют многочисленные подобия марионеток — бесконечные ряды кукол в витринах магазинов, механические персонажи на Староместской ратуше, bambini di Praga, выпускаемые в больших количествах, а также упомянутые выше фигуры — и перечень мучеников, охватывающий тысячелетнюю историю и выстраивающийся в некую последовательность святых, начиная от героя конца X века Вацлава до Яна Палаха и Яна Паточки в конце XX века, а посередине — назовем лишь наиболее выдающихся — святой Ян Непомуцкий, Ян Гус, Далибор, Ян Ессенский и двадцать шесть его товарищей-протестантов, принявших смерть в 1621 году, Ян Оплетал, Юлиус Фучик, Ян Масарик и Милада Горакова? Все они погибли насильственной смертью, или же смерть последовала в результате пыток, как в случае с Яном Паточкой, но с не меньшей готовностью чешский народ причисляет к мученикам и тех, кто умер безвременно, или же тех, чья смерть стала символом каких-либо политических обстоятельств: Карел Гинек Маха, Карел Гавличек, Карел Чапек и, уже ближе к нашему времени, Александр Дубчек, гибель которого (в автокатастрофе в октябре 1992 года) многим показалась почти закономерным исходом для того, кто почти двадцать пять лет был в политике «мужем скорбей». Про него писал в 1969 году словацкий поэт Михалик:

Для чешских интеллектуалов, «мечтавших о Европе», по словам Иржи Диенстбиера, министра иностранных дел Чехословакии после 1989 года, такие визиты «с запада» были бесценны потому, что нарушали собой, пусть и ненадолго, всеохватывающую энтропию посттоталитарной эпохи.

«Хартия-77»

Если не считать фонда Яна Гуса, ни одна из этих групп не являлась формальной организацией. Это были собрания людей, близких по своим взглядам, и отсутствие структуры и иерархии их скорее усиливало, а не ослабляло. Сторонники «Хартии-77», выпущенной в первую неделю января 1977 года, также никогда не составляли даже организованной группы, оказывающей давление на политику, и в своих выступлениях различные представители «Хартии» предпочитали называть себя и своих товарищей «работающим человеческим обществом», воплощающим «нравственную позицию», а не строго определенную политическую программу. Несмотря на то, что «Хартия-77» породила «Комитет по защите несправедливо преследуемых» (VONS), сама она действовала исключительно посредством публикаций и устных выступлений, не подавая петиций, а также не проводя никаких демонстраций или маршей. Из 247 человек, первыми подписавших документ,

90 процентов были жителями Праги, и даже тогда, когда число сторонников выросло — к середине 1977 года насчитывалось 750 подписавших, 1000 — к июню 1980-го, 1300 — к 1987 году, — движение оставалось в основном пражским. За двенадцать лет существования комитета было выпущено около 340 «документов», причем некоторые были посвящены вопросам скорее международного, чем узко национального характера (экология, ядерное оружие, апартеид), но основная цель состояла в том, чтобы добиться от режима реального выполнения соглашений, подписанных правительством в 1975 году в Хельсинском комитете по правам человека.

Даже если в последнюю неделю августа 1968 года на пражских улицах действительно царило карнавальное настроение, то вскоре его сменила реальность «великого поста». При поддержке вновь всплывшей на поверхность «старой гвардии», а также бывших сторонников реформ, оказавшихся нелояльными прежним идеям или просто проявившими себя как оппортунисты, Советский Союз начал постепенно, решительно, но в некотором роде и умеренными темпами истреблять все или почти все, что отстаивала «пражская весна». Сначала это делалось под прикрытием самих реформаторов, номинально остававшихся у власти до апреля 1969 года; всю жесткость «нормализации» страна ощутила уже после их ухода. В сентябре 1968 года вновь была введена цензура, а опасный для системы Иржи Пеликан был отстранен от должности директора чешского телевидения. Был запрещен «Клуб убежденных беспартийных», а также К231, организация бывших политзаключенных, осужденных по печально известной статье 231, включенной в чешское законодательство после 1948 года. С другой стороны, еще не начались «проверки благонадежности» и методично проводившиеся увольнения, а тем, кто желал уехать из страны, давали такую возможность. Многие тысячи бежали «на Запад», так что часто проводилась аналогия с «бегством Богемии» после битвы при Белой Горе, — эмигрировали Шкворецкий, Когоут и Форман, а затем их примеру последовал и Кундера (но все же не Гавел, Клима или Вацулик); интеллектуалы оказались в изгнании, в Торонто, Париже или Франкфурте, будто современные Коменские.

Дух сопротивления снова ненадолго вспыхнул во время похорон Яна Палаха, на которые пришли, по разным оценкам, от 100 до 750 тысяч человек, а затем, наиболее ярко, — в конце марта 1969 года, когда чешская команда дважды нанесла поражение советской сборной на чемпионате мира по хоккею на льду, проводившемся в Стокгольме. Десятки тысяч ликующих пражских болельщиков вышли на Вацлавскую площадь и разгромили представительство «Аэрофлота». Ходили слухи — как же без них? — что советской команде было приказано проиграть, чтобы вызвать именно такую реакцию; подтверждением такой версии может служить то, что спустя всего несколько недель были отстранены от должности последние оставшиеся в правительстве реформаторы, Дубчек и Смрковски, и страну возглавил Густав Гусак, в 1950 годы отбывавший наказание по политическим мотивам и в определенный период считавшийся сторонником реформ; остальные посты заняли разного рода политические руководители неосталинистского толка. В 1967—1968 годах голем пробудился после двух десятилетий мертвого сна и некоторое время угрожал спокойствию всего советского блока. Теперь требовалось вынуть у него изо рта шем и отправить голема даже не на свалку истории (откуда явления неприятным образом склонны возвращаться), а на чердак полного забвения, где он должен был остаться навсегда.

При этом фильм получился таким веселым, что порадовал почти всех зрителей, в том числе и жителей Врхлаби; недовольными остались только «товарищ номер один» и сорок тысяч чешских пожарных, которые якобы пригрозили уволиться, если фильм не будет снят с проката. В конце 1967 года им удалось добиться своего, и «Бал пожарных» был запрещен «навсегда». Получилось так, что «навсегда» продолжалось всего несколько месяцев, поскольку в январе 1968 года «товарищ номер один» был отстранен от власти в ходе «дворцового переворота» (хотя, что характерно, он оставался в должности до марта, и только тогда его сменил Людвик Свобода), и общество, казавшееся многим почти трупом, начало, будто голем, подавать признаки жизни. Пусть «Бал пожарных» и не предсказывал прямо, что вскоре случится пожар, но фильм все же наводил на мысль, что от медленно горящего фитиля, подожженного в конце 1950-х, уже вот-вот что-то воспламенится.

«Пражская весна» и интеллектуалы

Для того, чтобы понять роль интеллектуалов и творческих людей в событиях «пражской весны», нужно обратиться к несколько более давнему прошлому, чем снятие Новотны с должности в январе 1968 года, а именно к июню предыдущего года, когда в Доме славян (бывшее немецкое казино) На Пржикопе открылся четвертый съезд Союза писателей Чехословакии, пришедшийся как раз на тот период, когда вокруг все громче начали выражать недовольство режимом. Утром 27 июня, после того как Милан Кундера выступил с масштабным и едким докладом о роли литературы в формировании чешского национального самосознания, драматург Павел Когоут (род. 1928) прочитал письмо о цензуре Александра Солженицына, которое тот ранее в том же году отправил на Съезд советских писателей, где это обращение обсуждать отказались. Этот «провокационный акт» переполнил чашу терпения присутствовавшего на съезде в качестве наблюдателя Иржи Хен-дриха, партийного руководителя, отвечавшего за идеологические вопросы. В знак протеста он покинул зал, бормоча при этом, что Кундера, Люстиг и прочие «потеряли все, абсолютно все», имея в виду, надо полагать, весьма незначительное ослабление запретов, коснувшееся этих писателей в последние два-три года.

Этим, конечно же, объясняется то, что в Чехословакии 1950-х не создавалось хорошей художественной прозы, но никак не то, почему был запрещен Сейферт, или же тот факт, что величайшая поэма десятилетия, написанная величайшим, по мнению многих, чешским поэтом XX века, оставалась неопубликованной до 1964 года. Уроженец Прана Крестителя-у-Прачек); до сих пор сохранилась пара мельниц, напоминающих о прошлом острова — rus in urbex. Именно по соседству с одной из этих мельниц, Совиной мельницей (Sovovsky mlyn), в доме, где некогда жил Иозеф Добровски, автор «Истории чешского язьжа и литературы» (1792), положившей начало всему движению национального пробуждения, поселился в 1948 году Голан; он с женой жил в квартире на первом этаже, а этажом выше обитал не кто иной, как Ян Верих. В апреле 1949 года у Голанов родилась дочь Катерина, у которой затем обнаружилось серьезное психическое заболевание; политический климат ухудшался, и Голан все больше становился затворником, — говорили, что он покидает свое жилище только на заре и в сумерках. Тем не менее иногда он принимал посетителей, например Сейферта, Вацлава Гавела (в те годы еще подростка), а однажды и ненадолго приехавшего в Прагу Дилана Томаса.

И именно на Кампе, на острове в центре Праги, 28 сентября 1949 года, в день праздника святого Вацлава, затворник Голан написал стихотворение, обозначившее его разрыв с режимом и по сути лишившее поэта возможности публиковаться в течение следующих полутора десятилетий. «К врагу» — настоящая обличительная речь. «Быть — нелегко, — говорит он представителям партийной власти, — гадить — легко…», и это все, на что они способны; ненавидя самих себя, они только и могут, что гадить и ненавидеть других. О себе самом Голан говорит:

Если я не убил себя,

То лишь потому, что моя жизнь мне не принадлежит, И я все еще люблю кого-то, потому что люблю себя.

Порвав и с партией, и с городом, Голан все глубже погружался в лабиринт своего острова-крепости и писал такие стихотворения, как «Ubi nullus ordo, sed perpetuus hor-ror», ставшие практически единственным поэтическим отражением чрезвычайного уныния, ощущавшегося в Праге начала 1950-х:

Жизнь ужасна, поскольку приходится пребывать В ужасной реальности этих лет.

Лишь самоубийца считает, что может уйти через дверь, Просто нарисованную на стене. Ни малейших предвестников прихода Утешителя. Во мне истекает кровью сердце поэзии.