Все о Праге.

С тех пор как Кафка был «политически реабилитирован» и принят на вооружение пражской туристической индустрией, его образ активно привносится в жизнь города. В ходе глубокой переоценки его творчества дошли и до того, что Кафку, почитаемого когда-то (нечехами) за «универсальность» его образов, стали теперь называть (и не только чехи) исконно пражским писателем. Не нужно пояснять, что новое отношение, пусть и благоприятнее старого, но все же часто приводит к упрощению, а иногда и грубому обкрадыванию образов. Наивно говорить, что, например, замок из романа Кафки написан с Градчан или что собор в предпоследней главе «Процесса» изображает в измененной форме собор Святого Вита. Тем не менее оба архитектурных памятника имели некоторое влияние на творчество Кафки; и трудно представить, что он создал бы рассказ «Как строилась китайская стена», не видя построенной при Карле IV так называемой Голодной стены, идущей от Петржина почти до Влтавы; она возводилась в 1460-е годы, как полагают, для того, чтобы обеспечить работой обездоленных, при этом есть большая вероятность, что финансирование строительства осуществлялось в основном за счет имущества, принудительно изъятого у евреев.

Незаслуженно большое внимание уделяется также «двойному», «тройному» или даже «учетверенному» изгнанничеству Кафки в пражском обществе: как иудея среди иноверцев (и вдобавок неверующего иудея), как немецкоязычного среди чешскоговорящих (тогда как на самом деле чешским он владел свободно), как писателя среди обывателей и так далее. (Между прочим, вполне можно было бы привесить все эти ярлыки и Максу Броду или Францу Верфелю, а также любому другому из многочисленных немецкоязычных писателей еврейской национальности, живших в Праге.) В действительности же, как мы уже видели, граница между немецкоязычными евреями и неевреями была предельно размыта, кроме того, среди пражских евреев было нормой — и типичным примером можно считать Германа Кафку — относиться к религиозным вопросам поверхностно и прохладно. Наконец, редко в каком городе Европы так высоко ценили своих писателей, как в Праге, хотя, нужно признать, грубоватый Кафка-старший был исключением из правил. Как известно, ни один герой произведений Кафки не был явно выраженным евреем, и образы его романов никак нельзя считать взглядом на жизнь из гетто, да и о «гетто» можно говорить лишь как об образе типично еврейского района, — сам Кафка вырос в окрестностях Староместской площади, пусть всего в нескольких сотнях метров от Иозефова, но при этом в мире совершенно других ценностей, установок и уклада жизни.

Значительные перемены для еврейского населения Праги (которое к тому времени представляло собой большинство богемских евреев) произошли в 1781 году, когда, среди других проводимых мер по модификации и унификации империи, император Иосиф II издал так называемый «Указ о терпимости», по которому евреи, помимо получения значительных экономических и иных свобод, были обязаны говорить не на идише, а на немецком; кроме того, предписывалось учредить «нормальные школы», где обучали бы немецкому. Евреи не только с готовностью приняли «германизацию» — старый диалект гетто (Mauscheldeutsch) лишь ненадолго пережил само гетто, прекратившее свое существование в 1848 году, — но и сами стали посредниками в реализации имперской политики «германизации» чешскоязычного населения Богемии. Евреи сближались с нееврейским немецкоязычным населением Праги и все более им принимались, в особенности после 1848 года, тогда как ранее эти две общины четко разделялись по религиозному и языковому признаку, а также по месту жительства, что имело серьезные и тяжелые последствия в будущей судьбе этих пражских меньшинств. И конечно, вовсе не было случайным совпадением то, что первые проявления активности чешских националистов произошли в конце XVIII — начале XIX века, на фоне согласованно проводившейся германизации. И так же неслучайно было то, что националистическое движение и тогда, и позже ставило главной целью защиту чешского языка, который пришлось практически создавать заново.

В конце XIX века язык и то, что мы сейчас называем этнической принадлежностью (и что чешские «будители» называли национальностью), все в большей степени стало означать одно и то же, в результате чего те, чей родной язык не был чешским, будь они христианами, иудеями или кем-либо еще, неизбежно ощущали, что вся их община исключается из состава зарождающейся, пусть еще не существующей чешской нации. По мнению доминирующей школы чешского национализма, вдохновляемой Юнгманном, настоящими чехами можно считать только чешскоговорящих. В этнолингвистическом запале националисты игнорировали тот факт, что многие жители владеют как чешским, так и немецким, и неевреев, говоривших на немецком, которые до этого сами себя называли «богемцами» или «австрийцами», начала именовать «немцами» все более агрессивная и крикливая верхушка чешских националистов, многие из которых, как ни странно, лучше владели немецким, а не чешским. Подавляющее большинство немецкоговорящего населения Богемии жило за пределами Праги, так что «немецкое» меньшинство в столице оказалось в сложной ситуации, особенно если учесть, что в город перебиралось все больше чешскоязычных сельских жителей.